Сотворение мира

Предлагая к рассмотрению две независимые концепции сот­ворения и функционирования мироздания мы имеем в виду, что с широкой гносеологической точки зрения они, в принци­пиальном плане, абсолютно равноправны. Позиционно оба мировоззренческих обобщения смотрятся, как говорится, «по-полам-на-пополам». Наука не может извлечь рациональными методами неопровержимые аргументы, запрещающие присутс­твие во Вселенной Божественного промысла. Религия, со сво­ей стороны, не в состоянии предъявить категорические свиде­тельства объективности ее догматических столпов. Между тем, отрицать существование Бога только на том основании, что его никто никогда не видел, так же несостоятельно, как подвергать сомнению наличие постоянного магнитного поля у поверхности нашей планеты. Которое ведь тоже никто никог­да не видел и едва ли сподобится такой участи.

Сторонники научной картины окружающего мира в подоб­ных ситуациях, как правило, ссылаются на эксперименталь­ные свидетельства. Например, в качестве объективного аргу­мента, подтверждающего наличие у поверхности Земли пос­тоянного магнитного поля, приводят показания стрелки ком­паса, всегда ориентированной на северный полюс. В таком случае человек религиозной убежденности вправе ссылаться на священный образ Пресвятой Богородицы. Изображение Богоматери, в свою очередь, указывает на подлинность и под­тверждает достоверность исторического происхождения еван­гельского текста.

Могут возразить, что изображение на иконе есть дело фан­тазии, ума и рук человеческих. Однако тогда следует заду­маться, что магнитный компас — это ведь тоже дело творчес­кой фантазии, ума и рук человеческих. И серпуховский на­учно-исследовательский комплекс, проникающий в тайны микромира, есть дело ума и рук человеческих в такой же сте­пени, как Троице-Сергиева лавра — средоточие церковных Таинств и упований на христианскую кончину живота наше­го. Мы должны предельно ясно осознавать, что по существу и результатам жизненный опыт христианина ничем не отли­чается от внутренней позиции и жизненного опыта естество­испытателя. У нас нет никакого объективного оценочного критерия, по которому можно соотносить достоинство и пол­ноценность мировоззренческой убежденности подвижника церкви, с достоинством научной убежденности лауреата Но­белевской премии по физике.

Да, и что есть этот самый научный опыт? Вся история раз­вития естествознания свидетельствует о невозможности из­влечения из опыта незыблемой аксиоматической основы тео­ретической науки. Наши представления о физической реаль­ности всегда остаются неполными и, следовательно, несовер­шенными. Мы постоянно готовы изменять эти представления, изменять аксиоматический фундамент физики, чтобы интерп­ретировать вновь обнаруживаемые факты наиболее естествен­ным и непротиворечивым образом. Происходит это, в первую очередь, оттого, что наука не располагает никаким индуктив­ным методом, который вел бы нас непосредственно к фунда­ментальным понятиям, с помощью которых можно осмысли­вать и умозрительно воспроизводить подлинную картину ок­ружающего мира. Наше мышление по природе своей дедук­тивное, оно развивается на гипотетических представлениях и аксиомах. Именно поэтому нам не дано знать, в какой степе­ни последние выбраны так надежно и верно, что только одни они отражают реальное, истинное положение вещей.

В отличие от науки, священное Писание представляет со­бой систему знаний, которая воспринимается нами как од­нажды установившаяся данность. Не подлежащая, да и не нуждающаяся в каких-либо корректировках и усовершенство­ваниях. В этом смысле священное Писание выступает по от­ношению к науке, как более зрелая и самодостаточная миро­воззренческая система. Образ применения и качество богос­ловских знаний отмечены своей особой трансцендентной спе­цификой. Если наука занимается осмыслением природы ма­териальных вещей, то религия преимущественно помогает че­ловеку удерживать психологическое равновесие между конеч­ностью его земной жизни и бесконечностью Вселенной. Поэ­тому, скажем так, никто не собирается с «бухты-барахты» возводить электромагнитное поле в ранг Святого Духа. Но никто не вправе отрицать саму возможность приведения ак­сиоматических основ науки и ее логических структур к согла­шениям с догматами священного Писания.

Наверное, ни в одной из ироблематик существования Все­ленной, наука и религия не занимают такие непримиримые позиции, как в интерпретации самого таинственного и вели­чественно акта, имеющего название «сотворение мира». Роль адекватного теоретического сценария рождения Вселенной имеет первостатейное познавательное значение. В соответст­вии с его предписанием закладывается фундаментальный по­нятийный арсенал, характеризующий основополагающие ка­тегории мироздания: «вещество», «пространство» и «время». Объективное восприятие внешнего мира мы связываем с ре­гистрацией как раз этих всеобъемлющих категорий. Вне «пространства», «вещества» и «времени» реальная наблюда­емость Вселенной не вкладывается в наше воображение. При­чем всегда желательно, чтобы происхождение предлагаемого фонда основополагающих категорий мироздания, опиралось на как можно меньшее число логически независимых начал, однако охватывающих как можно более широкий круг явле­ний природы.

Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что для успешного формирования глобальной концепции сущес­твования мироздания исключительно ценно хорошо разоб­раться, как разворачивались события во Вселенной на ран­них стадиях ее существования. Если наши первичные сведе­ния о жизни мироздания окажутся неверными, сомнитель­ным окажется основополагающий понятийный арсенал и все последующие нагромождения логических конструкций, яко­бы отражающих подлинную физическую картину мира, толь­ко усугубят изначальную неполноценность нашего вселен­ского миропонимания. Не случайно первая книга Моисея «Бытие», открывающая священное Писание, начинается из­ложением творчески-образовательных актов Божественного мироздания.

Вспомним первый день сотворения мира по Моисею: «Вначале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: «да будет свет». И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро — день один».

Вот так незатейливо, с обескураживающей непосредствен­ностью, священное Писание вводит нас в тайну возникнове­ния мироздания.

Создана большая литература, в том числе и критическая, по поводу библейской версии сотворения мира. Богословие утверждает, что в выражении «сотворил» употреблено еврей­ское слово «бара», означающее — сделать из ничего. В отли­чие от другого слова «асса», которое подразумевает создание из обвеществленного материала. Сотворение мира из ничего предполагает действие Божественного промысла, не нуждаю­щегося в каких-либо дополнительных подручных средствах. В этом, как раз, состоит всемогущество и всесущность Созда­теля.

Трудно найти в книгах Библии более лакомый кусок, не­жели сотворение мира по Моисею, на котором «в дежурном порядке» упражняются сокрушители богословских догматов всех времен и различных философских школ. Критическая мысль усматривает в актах сотворения «всего из ничего» на­иболее уязвимую сторону Моисеева повествования. Слабость библейской версии обуславливается отсутствием ясной моти­вации определений: что есть все? и что есть ничего? От того, как мы сможем ответить на эти сакраментальные вопросы, в превосходной степени зависит убедительность ветхозаветного сценария рождения мира. Для того, чтобы научная мысль примирилась с религиозной точкой зрения на сотворение ми­ра, богословию необходимо научиться иллюстрировать физи­ческий механизм возникновения вещества на пустом месте — по уставу еврейского слова «бара».

Как известно, современное естествознание располагает сво­им, независимым от священного Писания сценарием сотворе­ния мира. Этот сценарий, в конечном счете, сводится к эф­фекту Большого взрыва. Наука приглашает нас вернуться на миллиарды лет в прошлое и рассмотреть ситуацию, когда все вещество Вселенной было сосредоточено в ограниченной об­ласти пространства. Однажды, последовал гигантский взрыв этого вещества и оно разлетелось по пустой Вселенной в раз­ные стороны, подобно однородно раздувающемуся шару. В результате такой вселенской экспансии появился весь косми­ческий конгломерат — галактические массы, планеты, меж­звездная пыль. Одним словом, абсолютно все, что мы харак­теризуем как материальные объекты вещества. По последним космологическим оценкам, на первые миллисекунды сущест­вования Вселенной приходится рождение элементарных час­тиц и далее, через несколько секунд, происходит формирова­ние атомных структур. Получается, что любая элементарная частица вещества является как бы очевидцем и свидетелем тех далеких экзотических событий. Хорошо наблюдаемое красное смещение спектральных линий светового сигнала, ис­ходящего от далеких галактик, подтверждает справедливость теории Большого взрыва. Так, в кратком изложении выгля­дит научная версия рождения мироздания.

Научный сценарий сотворения мира также изобилует сво­ими сакраментальными вопросами. Исследовательская мысль, например, упирается в непостижимость возникнове­ния и существования вещества до момента вселенского взры­ва. Совершенно непонятно, что происходило дальше по вре­мени, вслед за Большим взрывом. Откуда, собственно, взя­лось вещество, которое однажды взорвалось. Уже не говоря ° тех сложнейших и многообразиейших проблемах, которые вырисовываются в связи с самим взрывом, по мере продви­жения к началу (1=0).

Как это часто бывает в нашей деятельности, здесь имеет место своеобразная мода. Было время, когда науке представ­лялось удобным рассматривать «довзрывное» вещество в ви­де глобального космического яйца. Трудно избавиться от здо­рового желания взглянуть на забавную птаху, сподобившую­ся снести эту интересную штуку. В настоящее время укрепля­ет позиции гипотеза о возникновении вещества Вселенной вследствие квантового скачка, как бы из ничего. Что, в сущ­ности, является приближением к библейской версии сотворе­ния мира. Иногда пытаются обойти космологические труднос­ти путем разработки пульсирующей модели Вселенной по повторяющемуся принципу, лежащему в основе известной песни «про попа и его любимую собаку». Но этот маневр ни­коим образом не затрагивает стержневого вопроса о судьбе мироздания на ранних стадиях, а лишь симулирует его реше­ние. К тому же, замкнутая осцилирующая модель Вселенной сталкивается с серьезными трудностями в связи с бесконеч­ным ростом энтропии, неизбежно приследующим такую зак­рытую физическую систему. В целом положение с научным сценарием сотворения мира складывается не менее тупиковое и драматичное, нежели после Моисеевых слов «Да будет свет». Потому что количество неразрешимых вопросов, выст­раивающихся вокруг научной версии сотворения мира, явно превалирует над качеством и количеством ответов.

Богословие для принятия научного сценария возникнове­ния мироздания ставит необходимым условием, чтобы ученые могли ответить на обыкновенный вопрос: кто или что есть ав­тор всех этих сложнейших процессов и манипуляций, кото­рые происходили и постоянно наблюдаются во Вселенной? Ни один нормальный человек, с его непостижимостью моти­вации собственной жизни, не может примириться с мыслью, что он появляется на свет в результате каких-то бездумных обстоятельств. И разве можно равнодушно соглашаться с без­думными моделями научно-теоретических построений, приме­нительно к масштабам существования всей Вселенной? Слиш­ком сомнительной представляется тенденция поиска тайны сотворения мира на путях упрощения мироздания до какого-нибудь первоначального плазменного состояния, или чего-ни­будь в этом роде.

И потом: зачем надо только упрощать? Почему, избрано именно такое направление поиска? Кто решил, что к первоп­ричинам жизни мироздания нужно идти исключительно путем примитивизации, то есть путем разложения на простейшие составляющие? Что можно сказать о человеке, разложив его на элементарные частицы вещества? Ведь мы попросту унич­тожим сам объект исследования. Спору нет, человек, в конеч­ном пересчете, состоит из огромного набора микроструктур­ных соединений, но вовсе не они определяют феноменологию бытия любого индивидуума. Эти самые микрочастицы, из ко­торых состоит конкретный человек, всегда существовали на Земле — до появления его на свет Божий, они же остаются в полном составе после его кончины. Поэтому сами по себе эле­ментарные частицы вещества не имеют никакого отношения к феномену человеческого естества. Даже если нам удастся ког­да-нибудь сформулировать всеобъемлющую теорию физики микромира, это ни на йоту не приблизит нас к пониманию высшего смысла и назначения человеческой жизни.

Не то же самое происходит, когда мы пытаемся постигнуть великую тайну сотворения Вселенной, сводя этот акт к рож­дению примитивных материальных формообразований, к фи­зике микромира? В этой связи следует хорошенько задумать­ся, а может ли вообще не быть Вселенной и не пустое ли это занятие — устраивать мирозданию день рождения? Не разум­ней ли, не надежней ли обратить наше внимание па более вы­сокие идеи и непреходящие субстанции, олицетворяющие действительно созидательные начала. Имеются в виду такие идеи, которые способны наполнить наше представление о жизни мироздания внутренней гармонией и высочайшей целе­сообразностью. Во всяком случае необходимо признать — ес­ли наука ищет тайну сотворения мира на путях упрощения мироздания, то к чести религии, она обращает свои взоры к более высоким созидательным силам.

Конечно, обоюдные притязания и требования науки с ре­лигией не должны доходить до абсурда. Ибо на дикую прось­бу атеиста показать ему почивальню Бога Саваофа, верую­щий человек всегда может потребовать от атеиста демонстра­ции способностей табуретки петь «Фауста», в свете эволюци­онной логики диалектического материализма. Тем не менее мы видим, что противостояние между наукой и религией, осо­бенно в части сотворения мира, пролегает достаточно беском­промиссно и обоюдоостро.

Как уже отмечалось, проблема рождения мироздания но­сит чрезвычайный эвристический характер, поскольку в ре­зультате этого акта наполняются физическим содержанием основополагающие категории окружающей действительности: «вещество», «пространство» и «время». Логический ряд об­ратной последовательности позволяет предполагать, что от того, насколько полноценно удается атрибутировать осново­полагающие категории мироздания, в значительной мере за­висит глубина нашего проникновения в великую тайну сотво­рения мира. Да и качество всего свода физических законо­мерностей, согласно которым реализуется жизнь Вселенной, в сущности, определяется способностью адекватно атрибути­ровать категории: «вещество», «пространство» и «время».

Интуитивно мы представляем, что пространственно-вре­менные свойства мирового каркаса и свойства вещества, то есть материальной начинки, должны быть тесно связаны и взаимообусловлены между собой. Это, в частности, означает, что пространство и время, с заданными свойствами, может вмещать начинку только определенного характера. И, наобо­рот, заданные свойства вещества не допускают произвола в выборе пространственно-временного каркаса. Связь между основополагающими категориями мироздания несомненно су­ществует, но раскрыть ее характер на самом деле очень и очень непросто. Для того, чтобы справиться с этой задачей, нам необходимо совершить небольшой исторический обзор, который позволит отследить процесс формирования научных представлений о категориях: «вещество», «пространство» и «время».

Когда предметом теоретического исследования становятся фундаментальные проблемы, особая ответственность ложится на фактор верной постановки вопроса, обращенного к объекту нашего интереса. В науке всегда ценится умение правильно за­давать природе вопросы и это требование возрастает по мере ответственности проблематики. Чем ответственней статус объ­екта нашего внимания, чем шире область его применения, тем разнообразнее круг дисциплин вовлеченных в исследовательс­кий процесс. Поэтому, надо уметь выделить из образующегося многообразия вопросы наиболее существенные и критически важные. В физике нельзя обозначить буквально ни одного нап­равления, которое так или иначе не выходило бы на проблему атрибутации основополагающих категорий мироздания. Любая физическая дисциплина вправе претендовать на выдающуюся роль в вопросе адекватной атрибутации вещества, пространст­ва и времени. Ведь объектом изучения этой науки является все то, что происходит с веществом в пространстве и времени. Прежде чем приступить к работе с этими категориями, мы дол­жны определить формальную платформу, которая будет в дос­таточной мере ограничивать бесконечное разнообразие возмож­ного варьирования подходов к данной проблематике.

Если верно, что развитие науки происходит в направлении все увеличивающейся простоты ее логических основ, мы мо­жем выделить в принципиальном плане формальную плат­форму из четырех теоретически допустимых установок, в рамках которых исследовательская мысль способна рассмат­ривать категории «пространство» и «вещество», с точки зре­ния их возможной материальной атрибутации. В данном кон­тексте имеются в виду такие четыре теоретически допустимые комбинации, когда вещество и пространство могут поперемен­но рассматриваться в качестве материи или иной физической субстанции.

Запишем в лаконичной форме эти четыре принципиальные установки в следующей последовательности:

во-первых, мы можем предполагать, что категория вещес­тво, будь-то элементарная частица, — это материя. А прост­ранство — это не материя, иначе говоря, пустота;

во-вторых, мы можем принимать пространство как мате­рию, а элементарные частицы вещества, как дырки пустоты;

в-третьих, мы можем определить пространство и простей­шие элементы вещества в нем, как два совершенно различные и независимые вида материи;

наконец, мы имеем возможность объявить пространство и вещество в нем, как производные от единого материального субстрата. Как производные от материи, способной прини­мать различные качественно-своеоразные формы, в зависи­мости от особенностей существующих физических условий.

Констатация четырех формально допустимых установок значительно сужает сектор поиска адекватного теоретическо­го эквивалента для основополагающих категорий мирозда­ния. Эти установки не позволяют уводить исследовательскую мысль в сторону абстрактных, надуманных конструкций, не вкладывающихся в наше умозрительное воображение. Конеч­но, в действительности характер взаимоотношений между пространством и веществом куда как сложнее, нежели в пред­лагаемых установочных формулировках. Однако в принци­пиальном плане, любые иные варианты, что называется — от лукавого. Как бы мы ни манипулировали, при последователь­ном рассмотрении, наши логические построения неминуемо возвращаются к коренному вопросу о том, что есть «прост­ранство» и что есть «вещество» в их исконном физическом смысле. Материя это или же пустота?

Демокрит, например, при создании своей философии, тща­тельно сопоставив и обобщив накопленный повседневный опыт, пришел к заключению, что в природе функционируют два первоначала — атомы и пустота. Атомы являются неде­лимыми частичками материи, они вечны, находятся в посто­янном движении, а из соединений атомов различных форм и величин образуются всевозможные тела. Под пустотой подра­зумевалось пространство. Применительно к четырем фор­мально допустимым установкам для возможной атрибутацип основополагающих категорий мироздания, демокритовская философия очевидным образом согласуется с первой предла­гаемой формулировкой. По которой предполагается, что ка­тегория «вещество» — это материя, а категория «пространс­тво» — это пустота. Впрочем, зеркальное, как бы с обратным знаком, отображение демокритовского разделения мира на два первоначала зафиксировано во второй принципиальной установке. В соответствии с которой мы можем рассматривать пространство — как материю, а элементарные частицы вещес­тва — как дырки пустоты.

Демокритовская философия в течение многих веков проч­но доминировала в естествознании, определяла стратегию развития нашего отношения к действительности. Основное достоинство этой научной системы состояло в том, что опира­ясь на грубый повседневный опыт, то есть на информацию доступную нашим непосредственным наблюдениям, она поз­воляла исследователям оперировать понятиями, легко укла­дывающимися в воображаемую умозрительную наглядность. Разделение мира на пустоту и материю предоставляло иде­альную возможность образно интерпретировать любые фор­мы движения и объяснять какие угодно процессы, происхо­дящие в окружающем мире. Очень важно, что на демократов-ское пустое пространство симметрично накладывалась геомет­рия Эвклида, по которой кратчайшим расстоянием между двумя точками считается прямая линия. Поэтому представле­ние ученых, о свободном движении, было сопоставимо с гео­дезическими прямыми эвклидовой геометрии, и принима­лось — как равномерное и прямолинейное. Наиболее совер­шенное научное выражение демокритовская философия обре­ла в ньютоновской классической механике.

В этой механике фигурируют три основополагающие по­нятийные категории: абсолютное пустое пространство, абсо­лютное повсюду равномерно текущее время и массивные ма­териальные объекты вещества, к слову сказать, выступаю­щие в ньютоновском математическом аппарате, как матери­альные точки. Массивные тела, по Ньютону, могут взаимо­действовать между собой, вступая в непосредственное сопри­косновение. В случае гравитационного притяжения, в ход вступали силы мгновенного дальнодействия. Долгое время казалось, что такого универсального понятийного арсенала вполне достаточно для описания любых явлений природы. Правда, некоторые неудобства доставляли таинственные си­лы гравитационного дальнодействия, но в целом теоретичес­кий фундамент науки выглядел вполне убедительно и благо­получно. Многим представлялось, что требуется еще одно небольшое усилие и природа откроет последние непрочитан­ные страницы.

Когда наука вплотную приступила к изучению электромаг­нитных процессов, положение исследователей в корне изме­нилось. Ученые погрузились в область явлений, безнадежно закрытых для нашего непосредственного наблюдения и, глав­ное, не вкладывающихся в привычные наглядные представле­ния о разделении мира на два первоначала. Все попытки по­добрать адекватный физический образ регистрируемых элек­тромагнитных процессов в рамках демокритовской филосо­фии, не давали ожидаемых результатов. Электрические и магнитные силы не находили в нашем воображении адекват­ного физического эквивалента — ни как пустота, ни как ве­щество.

Вскоре выяснилось, что и всесильная ньютоновская меха­ника отказывает в описании вновь обнаруживаемых объек­тивных реальностей. На первых порах делались усилия пред­ставить электрические заряды как особого рода материальные массы, между которыми действуют определенные силы, напо­добие гравитационных. Но этот особый вид материи не обна­руживал основного своего фундаментального свойства — инерции. А силы, действующие между зарядами и весомой материей, оставались неизвестными. К тому же полярный ха­рактер электрических зарядов не вкладывался в классичес­кую схему ньютоновской механики. Неожиданно, ученые оказались в положении пешехода, вытолкнутого с завязанны­ми глазами на проезжую часть дороги. Ведь никто толком не мог объяснить, как реализуются электромагнитные взаимо­действия и какие физические процессы скрываются за этим явлением. Никто не знал, есть ли вновь обнаруженное взаи­модействие проявлением особого свойства пространства, или оно — результат действия некоторой разновидности вещества и, что в таком случае можно называть «пространством», а что «веществом».

Считается, будто из сложившегося затруднительного сос­тояния науке удалось выйти благодаря теории электромагнит­ного поля Фарадся и Максвелла. Новаторство максвелловс-кой теории состояло в том, что взаимодействие между проб­ными телами, обусловленное электрическими и магнитными зарядами, являлось в ней следствием влияния не таинствен­ных сил мгновенного реагирования, как это предполагалось в классической ньютоновской механике, а процессов, распрос­траняющихся в пространстве с конечной скоростью. Однако поведение и характерные признаки этих объективно регист­рируемых взаимодействий не подходили ни под одну из из­вестных ранее фундаментальных категорий. Так пришло ре­шение о введении новой, четвертой основополагающей поня­тийной категории, названной «полем», к уже имеющимся трем: «веществу», «пространству» и «времени». Таким обра­зом, в теоретических построениях связанных с электромаг­нитными процессами, поле заняло прочное положение вместе и наряду с материальными точками, знаменующими в меха­нике Ньютона массы вещества.

Надо сказать, что с философской точки зрения реализо­ванная в максвелловской теории идея распространения элек­тромагнитного поля в пустом пространстве, была ни чем иным, как переложением известной кантовской дефиниции за номером один, в его «Метафизических началах естествозна­ния». Так, Иммануил Кант утверждал, что «Материя есть нечто подвижное в пространстве. То пространство, которое само подвижно, называется материальным или относитель­ным пространством, то, в котором должно, в конечном итоге, мыслиться всякое движение (а потому само во всех отноше­ниях неподвижное), называется чистым или абсолютным пространством». Далее в примечании к дефиниции Кант раз­вивает ее содержание, утверждая, что абсолютное пространс­тво не есть объект, ибо не может быть воспринято нами, как предмет непосредственного опыта. Оно является чем-то мыс­лимым за пределами данного, так сказать, реально наблюдаемого пространства. Реально постигаемое на опыте простран­ство обязательно должно быть материальным, оно же и пред­полагает наличие другого, более широкого пространства, в котором первое способно реализоваться.

Электромагнитная теория, в полном соответствии с кантов-ской философией, представляла электрическое и магнитное поле как особый вид относительного материального простран­ства, которое «помещалось» в более широкое, абсолютное пустое пространство. Ведь нельзя же отрицать, что математи­ческая фактура максвелловских уравнений не предполагает наличие какой-либо новой понятийной субстанции, не являю­щейся выражением пространства и времени. Быть может ав­торам электромагнитной теории, вместо нововведенного поня­тия «поле», весьма усложнившего наши представления о фи­зическом статусе основопологающих категорий мироздания, было бы наиболее естественным прибегнуть к формулировке «относительное электромагнитное пространство». Тем не ме­нее, в научный обиход было запущено весьма загадочное оп­ределение некой инкогнитной сущности. Ведь и по сей день никто не в состоянии в доступной нашему воображению фор­ме рассказать, что же из себя представляет это самое элект­ромагнитное поле. Как оно смотрится и чем отличается от пространства или вещества? Разумеется, здесь мы не прини­мает в расчет всевозможные гипотетические измышления, ко­торые, как водится, что-то подразумевают, на что-то намека­ют, а сами строятся на таких сомнительных допущениях и предположениях, после которых рассматривать их в качестве предпосылок для объявления новой фундаментальной катего­рии, просто не представляется возможным.

Надо полагать, что основную роль в решении обратиться к понятию «поле», сыграли два обстоятельства. Это, безуслов­но, особая сложность возникающая в связи с очевидной изби­рательностью электромагнитных сил. Не все тела поддаются их влиянию и объединять элетромагиитные процессы непос­редственно с понятием «пространство» было не совсем удоб­ным. Но самое главное, применение новой понятийной кате­гории, как бы освобождало исследователей от необходимости атрибутации вновь обнаруженной физической реальности в жестких рамках демокритовского разделения мира на два первоначала. Всегда, значительно проще придумать непоз­нанному явлению новое понятийное определение, которое в сущности ничего не выражает и не проясняет, нежели привес­ти это явление в соответствие с максимально ограниченным кругом логически независимых первооснов. Подобных тем, которые лаконично сформулированы в приведенных выше четырех принципиальных установках для материальной атри­бутации основополагающих категорий мироздания. Как бы там ни было, по в случае с электромагнитной теорией наука пошла по пути наименьшего сопротивления и, как водится, отнюдь не самому благодарному пути.

Очень большим недостатком новой теории было то, что она даже не пыталась предлагать сколь-нибудь эффективное объяснение физической природы происхождения электромаг­нитного поля. Максвслловские дифференциальные уравне­ния ограничивались тем, что связывали пространственные и временные производные электрического и магнитного поля, а сами электрические заряды рассматривались, как области с отличной от нуля дивергенцией электрического поля. Факти­чески эта теория не столько описывала действительные физи­ческие процессы, стоящие за электромагнитными взаимодей­ствиями, сколько облачала их в рациональную математичес­кую форму.

С появлением максвелловской электромагнитной теории был осуществлен очень важный поворотный момент в исто­рии развития науки. Именно тогда, ученые откровенно отка­зались от поиска конкретного физического образа, соответст­вующего объективной реальности, и стали довольствоваться ее математическим пространственно-временным аналогом. Отсутствие наглядного умозрительного образа для этой вновь открывшейся, несомненно объективной физической реальнос­ти, положило начало развитию очень коварного понятийного кризиса в деле атрибутации основополагающих категорий ми­роздания. Кризиса не утратившего, как это будет показано ниже, своей актуальности до сегодняшнего дня. Ибо он, проник фактически во все области современной физики и уже са­мо понятие «объективная реальность» сделалось предметом очень серьезных разногласий.

Дело в том, что язык математики, сам по себе, не предпо­лагает формулирования каких-либо смысловых понятийных определений. Разумеется, математический анализ способен проецировать на себя внутреннюю логику физических явле­ний и обеспечивать ощутимое продвижение на путях пости­жения истины. Наше умение давать, количественную оценку физическим процессам, существенно обогащает познаватель­ные возможности исследователей, но никогда никакие мате­матические конструкции пе в состоянии заменить понятийную основу науки. В конечном итоге, цель любого познания сос­тоит не просто в том, чтобы установить «сколько?», но самое главное — прийти к пониманию «как?» и «почему?».

Можно резюмировать, что в результате появления элект­ромагнитной теории Фарадея и Максвелла в научный обиход была введена новая фундаментальная понятийная категория, названная «полем». Одним из прямых следствий этого новов­ведения сделалось — неотвратимое развитие понятийного кризиса, поразившего познавательную основу естествозна­ния. Ведь объявление новой понятийной категории произош­ло явочным путем, без предложения сколь нибудь приемле­мого теоритического сопровождения. В результате остался от­крытым и обострился сакраментальный вопрос: что же на са­мом деле есть «пространство», что есть «вещество», а теперь еще и «поле» в их исконном физическом смысле? Чем раз­нятся, как сосуществуют и взаимодействуют эти фундамен­тальные физические категории и, что из них, наконец, есть пустота, а что есть материя? А если материя, то сколько се видов? Какова структура? Как она связана с энергией? Что есть инерция? И много чего еще.

Никакая реконструкция становления электромагнитной те­ории не может быть полной, если в ней не найдет себе места выдающийся вклад нидерландского ученого Хендрика Лорен­ца. Фактически проложившего путь для построения эйнштей­новской электродинамической теории движущихся тел, наз­ванной впоследствии «Специальной теорией относительнос­ти». Дело не только в том, что из преобразований Лоренца вытекают все основные релятивистские эффекты специальной теории. Главная заслуга Лоренца состояла в выведении им систем уравнений, связывающих между собой пространствен­ные координаты и моменты времени одного и того же собы­тия в двух различных инерциальных системах отсчета. При­чем эти решения, были составлены, как преобразования, по отношению к которым уравнения электродинамики сохраня­ли свой вид. Эйнштейну оставалось только расширить идею инвариантности электромагнитных процессов относительно преобразований Лоренца и распространить ее на все физичес­кие процессы, все без единого исключения. Что и было блес­тяще выполнено автором теории относительности, на основе тонкого анализа известного тождества электромагнитных и оптических явлений.

Надо сказать, что на момент создания частной теории от­носительности, положение в атрибутации основополагающих категорий резко обострилось в связи с отрицательными ре­зультатами экспериментов по обнаружению эфирного ветра. Результатов этих экспериментов с надеждой ожидал ученый мир. Они, как представлялось, должны были покончить с не­разберихой вокруг определения физического статуса катего­рии «пространство». Итоги экспериментов не только не спо­собствовали решению проблемы надежной атрибутации этой категории, а напротив — вконец запутали ситуацию. Глав­ным итогом этих экспериментов было то, что обнаруженные физические свойства, околоземного пространства, вступили в противоречие с основным правилом классической механики о сложении скоростей. Это правило, позволяющее осущест­влять переход от одной ииерциальной системы отсчета к дру­гой, очевидным образом не согласовывалось с принципом постоянства распространения скорости света в пустоте.

Результаты экспериментов по регистрации эфирного ветра обнажили настоятельную необходимость пересмотра нашего отношения к категории «пространство» и напрямую мотиви­ровали построение релятивистской теории движения. В известном смысле можно утверждать, что с помощью своей те­ории относительности Альберт Эйнштейн надеялся привести атрибутацию категории «пространство» в такое надежное сос­тояние, которое бы устраняло накопившиеся противоречия, влекущие за собой разрушение теоретических основ механи­ки движения. Парадокс, однако, заключается в том, что уче­ный пытался осуществить пересмотр понятийного статуса ка­тегории «пространство» посредством физической концепции, смысловой и математический аппарат, которой был полнос­тью заимствован из электромагнитной теории, положившей начало развитию понятийного кризиса вокруг атрибутации основополагающих категорий мироздания.

Борис Дмитриев